Мир, в котором я живу.

Перенесла блог на http://rozapol.livejournal.com/    - целый день не могла здесь открыть свой журнал.    

«Бездны на краю» - у Пушкина – упоение риска, игры с жизнью, судьбой, роком – в этом есть мрачное веселье. Так играет Дон Жуан. Упоение минутой, которая при выигрыше дает ощущение полноты жизни. Печорин у Лермонтова тоже любит бездны – реальные и метафизические – с холодным отчаянием циника, с расчетливостью игрока, для которого безразличен проигрыш, но и выигрыш оказывается так же безразличен. Бездну ощущают не все – большинство и не стремится приблизиться к ней – и правильно делают. Бездна затягивает. Преодоление или избавление от такой бездны никогда не проходит бесследно. Достоевский знал такую бездну – последние минуты перед казнью, потом наблюдение казни, которую он пережил как собственную, вспоминая этот свой опыт, бездны припадков эпилепсии – это нельзя понять, не побывав в таком состоянии, не пережив. «Уж сколько их упало в эту бездну…» – молодая Цветаева только поэтически-оптимистично примеряет к себе эту бездну, не зная, что она сама предпочтет эту бездну – бездне отчаяния.

 

Читать дальше…

 

В разные периоды жизни привлекают разные авторы. Меняется жизнь, меняешься сам. Появляются новые интересы, взрослеешь, стареешь, понимаешь что-то большле, что-то уже не понимаешь или еще не понимаешь…

 

Читать дальше…

 

Прочитала публикацию дневников Юрия Карякина в «Знамени» (2009 – 4). «Дневник русского читателя». Очень сильное впечатление! Дневники, при чтении которых останавливаешься на каждом шагу, – такая насыщенность страстной мыслью, умным чувством, такое упорное добывание истины, стремление дойти до сути всех вещей. Анализ собственного мировоззрения, его истоков, его трансформации, причин этих изменений. Сосредоточенное внимание вообще на мировоззренческом и нравственном изменении и других людей вокруг.

Читать дальше…

 

Записывать все так, как думается, чувствуется вначале кажется так естественно — но порой трудно удержаться, чтобы самой себя не начать редактировать — сказать «покрасивше», чтобы не спрятаться за ширму слов, трудно преодолеть этот искус. И протекающая-то жизнь дает столько впечатлений, мыслей, чувств, а уж что говорить о прошедшей, протекшей через тебя. Когда человек высказывается, он все равно всегда обнаруживается и в том, что и как говорит, и в проговорках (возможно, даже в них больше), и в своих умолчаниях. " А что человеку интереснее самого себя?» - говорил Карамзин.
Читать дальше…

Как-то мне пришлось пожить несколько дней с литовкой – поневоле, потому что в Ташкенте, куда мы приехали на конференцию, нас поселили в одном номере. Было время перестройки, в стране все бурлило, Прибалтика рвалась из союза. Я вполне сочувствовала этим устремлениям самоопределиться, даже выписывала тогда «Голос Литвы», чтобы следить за событиями. Литовка сразу очертила вокруг себя границу, установила дистанцию, заявив: «Я люблю ходить одна». Читать дальше…

Насколько это были студенты – не знаю. Возможно, они здесь скрывались, или их послали или по какой-либо причине они попали к нам. Они были совершенно не готовы – русский язык почти  на нуле, общая подготовка тоже никакая.. Вероятно, правительство не знало, куда их определить – их было много во время и после войны с Афганистаном, вот и разослали их по университетам – а их в школу бы надо сажать – но куда таких бородатых дяденек в школу. Что-то они, может, и хотели знать  – но только жаловались, что им трудно, и выпрашивали незаслуженные оценки. В целом они, впрочем, их было всего несколько человек и обобщать, возможно, не стоит, казались хитроватыми, бьющими на жалость, но самолюбивыми и даже несколько заносчивыми. При внешней простоте – закрыты и неискренни. К знаниям они не стремились, им было важно только получить оценки – любой ценой. Но, оговорюсь опять —  это были всего несколько человек, и, возможно, какие-то «специфические» люди.

Это были самые ленивые и непонятные студенты, которые встретились мне на всем протяжении моей преподавательской работы. Не отдельные люди, а как-то вся группа целиком. Они довольно хорошо знали русский язык – свободно владели им, потому что в школах его изучали с начальных классов. Но совершенно не хотели готовиться и не хотели отвечать. Какой только подход я не предпринимала: действовала на самолюбие, стыдила, ругала, уговаривала… – я видела перед собой загадочно безмятежные лица, на которых ничего не выражалось. Как степь, в которой ничего не колышется, в которой нет ни конца, ни края, так в их глазах нельзя было прочитать ни обиды, ни интереса, ни смущения. Плоские их лица (не в переносном, а в прямом смысле – по структуре) были спокойны, в них было вечное молчание степи. Все мои попытки разбивались об это несокрушимое спокойствие. При этом они были вовсе не глупы, когда я отделила их от русских и попробовала проводить занятия почти индивидуально, я получала иногда неплохие ответы – особенно не по теме, а вообще. С ними можно было разговаривать. Но к занятиям они не готовились, не хотели, им это было не нужно, или по великой лени – так и не поняла. И поступки у них были порой необычными. Девушка одна выпрыгнула со второго этажа —  не в попытке самоубийства, а чтобы выкинуть ребенка, когда она неожиданно залетела. Так и ушли они совершенно неразгаданными.

Это была очень веселая и шумная толпа – так много их казалось, если одновременно было больше трех. Учились они тоже весело – слушали вполуха, вникать не старались, отвечали, не задумываясь, правильно или нет. Звенел звонок – и они тут же срывались с мест. Всегда подвижные, чуть ли не танцующие, всегда красочные – воротничок у нее порой заношенный, грязный, но что-то яркое, какие-нибудь побрякушки обязательно на ней висят – на шее, в ушах, на руках, сильный запах духов, губы и зубы блестят, глаза сверкают. На концертах студенческой самодеятельности они громко смеялись, кричали, выражая свое одобрение – непривычно бурно для наших, которым вроде и нравилось такое раскованное темпераментное поведение, но сами они не смели себя так вести – и по характеру,  и по воспитанию.

Вьетнамцы были из северной части Вьетнама, чуть тронутые советской идеологией с ее тоталитарным подавлением всех сторон человеческой личности и потому  воспринимаемой ими только как одно из предписывающих правил и только. Я работала с разными группами. Одна группа была направлена для получения высшего образования, другая, из деревень, для работы на фабрике (в Казани они работали на меховой фабрике?! – уж не знаю, зачем им нужен был опыт работы с мехами в жарком Вьетнаме) – была тогда целая кампания такого рода после окончания американо-вьетнамской войны.

Читать дальше…

 

Студенты из Северной Кореи ходили в темных одинаковых костюмах со значками их вождя на лацкане. Все, как на подбор, они были высокими и красивыми, со строгим выражением лица, спокойные и неулыбчивые. Они все выполняли все задания, в пределах темы всегда отвечали на все поставленные вопросы. Чем дальше, тем больше они могли выходить за пределы темы. В них чувствовалась пытливость, стремление ухватить суть. Они рассказывали, что не выбирали специальность, выбрали их. Сдавшие лучше всех экзамены и прошедшие собеседования отбирались для обучения в некоторых соц. странах и назначались изучать какую-нибудь специальность. Их пожеланиями не интересовались – комиссия определяла сама дальнейшую судьбу этих отобранных. Они воспринимали это как само собой разумеющееся – жизнь и человек для родины, а не наоборот. Им особенно близки были такие направления ив литературе как классицизм с его идеологией гражданственности и пафосом долга. Было видно, что в них все личное как бы отодвинуто на задний план, подавлено. Но были они люди думающие, умные (действительно отобранные ведь из лучших), и начинали задумываться, задавать вопросы – с ними становилось все интереснее, особенно, если их провоцировать, задавать каверзные вопросы. Их быстро вернули в страну, когда у нас началась перестройка, чтобы они не нахватались этих разрушительных для тоталитарной системы идей. Не знаю, что с ними было дальше, боюсь, не очень хорошая судьба их ожидала в Корее – в такой системе умным людям трудно и опасно жить. Они оставили очень хорошее впечатление не только как студенты, но и как люди. В них чувствовалось какое-то гордое спокойствие, сдержанность, несуетность. Мне было их искренне жаль.

Что такое национальный характер? Есть ли он и от чего тогда зависит? От географии — равнинного, горного или другого характера местности, от климата — холодного или жаркого, от истории народа, которая часто зависит от характеров личностей, попадающих тем или иным образом в вожди этого народа, от… ? - да много теорий уже существует. А общечеловеческие черты — как возникает представление о них, если есть национальные характеры?
Читать дальше…

Другой мир, другая философия, но тоже — целая мировоззренческая система.
Многообразие миров в человеческом ментальном мире.
Есть у кого-то из наших, забыла (Бунин? Куприн?)рассказ о строгой классной даме, которая вечерами переодевалась и становилась разбитной проституткой на панели. Есть и другие подобные сюжеты в литературе и кинематографии (Бюнюэль «Дневная красавица»). Но так подробно до уголков души исследует эту проблему, пожалуй, только К. А.
Читать дальше…

Русские все наделяют женскими или мужскими свойствами. Днепр и Волга в народной традиции в сознании носителя русского языка приобретают разные черты: Днепр – могучего, сильного, сурового – мужчины, отца, атамана, Волга – спокойной, кормящей, щедрой – женщины, матери, матушки. Россия – мать, сестра, жена, невеста (у Блока).Происходит так потому, что в русском есть категория рода. И она определяет представление о мире. Луну ведь непременно нарисуют в виде девушки, а месяц представят в образе молодца, хотя, казалось бы, одно и то же небесное тело.
Читать дальше…

Только человек задумывается о смысле жизни — для чего я, почему я? Помню, как моя Лена в детстве плакала целый месяц, когда вдруг осознала смерть — для чего все, для чего школа, если я все равно умру. Потом человек отодвигает от себя эту мысль. И о смысле жизни либо вообще не думает, либо по-своему отвечает на этот вопрос.
Интересно рассуждал на эту тему И. Сикорский — с научной и одновременно с религиозной позиции. Очень логически выстроенная статья.
http://magazines.russ.ru/nj/2008/252/si1.html
Читать дальше…

Впечатляет организованность, упорядоченность жизни, работы, поведения, структурированность всего — это основа, как бы визуальный стержень фильма. Огромные массы людей, десятки, сотни тысяч, одновременно идут, останавливаются, дают клятву, поют, выдыхают в едином порыве «Хайль!» Умелая пропаганда вызывает внутренний подъем и воодушевление. Пропагандируемая цель: преобразование страны и достижение благосостояния народа — простая и ясная для народа, конкретизируется изображением строительства зданий, дорог, осушением болот… Марш, марш — все едины в этом движении, плечом к плечу, ты — часть целого, поэтому силен и могуч, ты — часть машины. Восторженные женщины плачут, видя обожаемую фигуру своего кумира Гитлера — им есть перед кем благоговеть, суровые мужчины бронзовеют от ощущения общей мощи. Всматриваюсь в лицо Гитлера — волевое, жесткое с решимостью в глазах. Убежденность и пафос в голосе. Ощущение, что он знает цель и средства ее достижения. Следов шизофрении нет, хотя лицо мало симпатично и неинтеллектуально. Картина сделана мастерски — цель режиссера полностью раскрывается кинематографическими средствами. Пропаганда использует и уровень сознания, и уровень подсознания. зомбирование людей. Во многом это происходит и сейчас. К сожалению

Три дня подряд сплю почти по 5 часов не просыпаясь — и это уже для меня удивительно. Так я привыкла уже к своей бессоннице, к тому, что или урывками, с перерывами, по полчаса сплю, или вообще не сплю. Даже иногда выгодно иметь бессонницу — больше успеваешь: включаю радио или читаю. Привыкла подчиняться потребностям своего организма: не спит — значит так его величеству надо, раз он подружился с бессоннице — значит, ему хватает, днем спать не тянет. А эти три ночи где-то моя бессонница бродит, отдыхает от меня. Ну, и я от нее отдохну немного — думаю, далеко и надолго вряд ли она уйдет.
А за окном — весна, все раньше начинается день, галдят птицы в яростном и страстном желании продолжения рода, цветут деревья, тоже в таком же желании выбрасывая в мир сначала цветы и только потом бережно выращивая листья. Жизнь продолжается, господа!

  Нина Горланова вчера мне написала в ответ на мои размышления о «Лидии…», что эта повесть не автобиографична, что здесь изображена судьба ее подруги. Хочу объяснить (и понять для себя тоже), что я имею в виду. Я уже достаточно хорошо знаю «жизненный и творческий путь» писателя Нины Горлановой (как и Букура)- где родилась, училась, работала, вышла замуж. что написала…. Всегда интереснее не это, а внутренний мир, история его становления. Поэтому проза Горлановой и Букура автобиографична именно в этом смысле, как мне кажется. Читать дальше…

  Два фильма Парфенова. Фильм об Алле Пугачевой. и «Люся» - о Гурченко. Умные  фильмы большого мастера. Подлинная заинтересованность к природе творческой личности есть — и поэтому раскрывается индивидуальность. Две женщины, два разных амплуа, две разных судьбы. И в том, и в другом фильме Парфенов включает героиню в эпоху, хотя оговаривает только в одном. Интересен не просто успех, успех — это производная от таланта. Его интересует именно феномен таланта, который ведет человека. Пугачева выражает себя в песне, в концерте, песня — как маленький спектакль. Она естественна в своей песне, она сейчас в данный момент живет в ней. Идет со сцены — это уже другая женщина. За пределами сцены она не играет, с юмором говорит о маске, которую приходится играть по законам жанра — эстрадная дива. Гурченко выражает себя во всем и всегда, в разных ролях и в жизни — готова тут же показать голосом, движением тела, глазами, прической, одеждой — она естественна в своей игре везде, и в этом она настоящая. Игра, перевоплощение — ее стихия.